Общество практикующих психологов "Гештальт-подход", программа Московский Гештальт Институт
Ростовское сообщество гештальт-терапевтов
Сайт психологов и психотерапевтов Юга России, работающих в гештальт-подходе
Ростов-на-Дону Краснодар Сочи Армавир Ставрополь Владикавказ Астрахань Волгоград Пятигорск

Библиотека / Лекции / Лекция о развитии отношений. Часть I. (Даниил Хломов). Большой Черноморский Интенсив-2005.


Тема сегодняшней лекции - это тема, связанная с развитием отношений. Здесь есть несколько, с одной стороны, очень простых идей, а с другой, очень важных. Для того, чтобы понимать, что происходит у нас в терапевтической работе. Есть взаимодействие, есть диалог, а с другой стороны, это взаимодействие происходит на каком-то фоне, и этим фоном является медленно изменяющаяся картинка отношений. И то, что касается вот этого медленного изменения отношений, почему-то принято считать это развитием. Ну, наверное, там есть элемент развития. Но тогда важно понимать, а что развивается и каким образом. И точно так же отношения – если они продолжаются, есть один диалог, другой, третий, есть повторяющиеся ситуации. Например, чем важен интенсив? Это те же повторяющиеся ситуации встречи, разговоров между клиентом и терапевтом, это какие-то разговоры в группе. И если обращаться к группам, есть слово, которое для многих ведущих групп, психотерапевтов звучит, как ругательное, это «групповая динамика». Так вот, групповая динамика – это и есть то самое развитие отношений. То есть, те отношения, в которых мы предъявились, вообще свойственны первому этапу. И мы предъявляемся, предоставляя что-то, что по нашим представлениям, поможет наилучшим образом организовать взаимодействие в данной группе или с данным человеком. И поэтому задачей при представлении является как-то уменьшить свои возможности или, наоборот, их преувеличить, уменьшить свое дружелюбие или продемонстрировать зубы, что я могу кусаться. Но это элемент первичного предъявления.
После первичного предъявления всегда проходит какое-то время и выясняется, что это предъявление не исчерпывает то, что есть у человека. И тот, кто предъявляет себя как циничный, агрессивный человек, зачастую оказывается весьма романтически настроенным, но данные особенности помогают ему это переживать. Или наоборот, человек, который предъявляет себя как очень доброго, потому и предъявляем, что ему одному достаточно трудно справиться со своими агрессивными тенденциями и поэтому полезно других, то есть, целую группу людей, взять в помощники, чтобы они ему помогали справляться с его агрессивными тенденциями. Зная, что он такой гуманный, добрый, все понимающий. И вот, предъявившись, дальше продолжается контакт, и я как ведущий группы, другие участники группы замечают, что за этой маской есть что-то другое. Как правило, некоторая противоположность. И эта противоположность является не очень приемлемой для человека. Во-первых, не факт, что она для нас является неприемлемой, очень может быть, что для нас она как раз годится, эта особенность, а второе – это все равно в этом определении есть определенный конфликт. И тогда наступает кризисная фаза развития. Потому что то, что касается развития отношений, там всегда есть некоторые кризисы. И, собственно, в соответствии с этими кризисами, очень долгое время у нас и структурировалось индивидуальное развитие человека. Потому что то, что касается индивидуального развития человека – это как раз путь вращивания его в мир социальных… Нет, не социальных… Вот слово «социальное» путает все. Оно приходит из совершенно определенного моего опыта, потому что действительно описано это было наиболее полно в социальной психологии, но вся штука в том, что отношения – это основополагающий принцип восприятия любой структуры. То есть, вот этот самый контраст, что является фигурой, что является фоном. Есть ли какие-то другие фигуры, которые конкурируют на этом фоне с данной фигурой. И является ли этот фон достаточно благоприятным. Например, сегодня здесь достаточно тихо, и эти цикады еще не взбесились, поэтому сегодняшний фон достаточно благоприятный. Но вообще-то он может быть и очень неблагоприятным. То есть, музыка какая-то, машины, которые ездят, те же цикады, которые решат перед дождем взбеситься и заорать что есть мочи. И тогда на этом фоне мы выбираем обращение, основную фигуру. И то, что касается изменения отношений – это некоторый путь, который мы всегда проходим. И путь довольно печальный, потому что проходим-то мы его через кризисы. А кризис – это переживание неприятное и связанное с чувством фрустрации. То есть, с тем, что в какой-то момент то, что поступает, для меня оказывается недостаточным.
Если мы возьмем какие-то очень заметные кризисы отношений, то это очень широко описанные кризисы с сепарацией, индивидуацией человека. То есть с тем, чтобы отделить себя от окружающего. С тем, чтобы расширить зону своего ядерного ощущения, какого Я, которое давно формируется, но при этом в нем еще нет элементов самовосприятия, того, что терминах психоаналитического описания было обозначено как наблюдающее Я, то есть способность человека как-то относится не только к другим, но и к себе. Потому что до этого эпизода, к себе ребенок никак не относится. Тот самый период, который знаменуется кризисом сепарации в три года – это довольно известный кризис, связанный с противопоставлением себя остальным, с противопоставлением своих желаний, с постоянным конфликтностью, борьбой, постоянным выбором себя, попытка сохранить прошлое могущество вот этого я, с тем, что я же все могу. Я же могу все определить, всем управлять. И пока я могу всем управлять, вот этого моего Я оказывается совсем недостаточно для того, чтобы на самом деле чем-то управлять. Потому что я могу стать очень могущественным, управляя всей Вселенной, управляя движением Солнца, и это очень легко. Если я сольюсь со знанием о том, когда солнце встает и когда садится. И вот в определенный час буду выходить и говорить – солнце, вставай. И солнце встает. А потом в определенный час – ну, до свидания. И солнце уходит. И вот я и управляю всей Вселенной. Я это управляю? Нет, меня-то нет как такового. То есть, я просто присоединился, слился с чем-то большим. То есть, действительно, к этому возрасту, к возрасту трех лет, ребенок понимает большинство законов, по которым действует окружающий мир. И если я их понимаю, то возникает ощущение собственного могущества. Это очень похоже на обучение психологии. Потому что психолог, который изучает психологию по книжкам, которому хорошо преподавали ее, постепенно узнает все больше и больше разных законов. И идентифицируясь с этими законами, считает, что я же вот такой могучий, что мне стоит психотерапией заняться. Я же все понимаю, как это все описано там, там, в разных местах. То есть, сливаешься с материалом и считаешь, что вот это детское могущество присутствует. И очень неприятно оказать в реальности и выяснить, что от того, что я все знаю, меня-то как психотерапевта нет в этом. Это основная проблема тех психологов, тех людей, которые начинали заниматься психоанализом по книжкам. То есть, я-то все вижу про то, что у других происходит. Ну правда. Если я внимательный, человек, все читал, все нормально. Но вся штука в том, что любая интерпретация, которую я даю – это моя интерпретация. Если я говорю человеку, что вот в том, что ты мне рассказываешь, очень большая проблема переживания одиночества, то есть, сдержанной тоски по другому, что я говорю – я говорю про себя. Каждый раз, когда аналитик дает интерпретацию – это его интерпретация. И любой психотерапевт, когда что-то говорит, суждение о другом человеке – это мое собственное. И если меня нет, если я не знаю точно, кто я, я знаю только что у меня есть слова, дипломированный психолог или доктор наук или еще что-то, то это все равно никак не определяет мое представление о себе. Ту самую возможность посмотреть на себя глазами другого человека, не включенного в какие-то обычные отношения, а включенного в психотерапевтические отношения. И поэтому до той поры, когда нет собственного психотерапевтического опыта, это до конца сделать невозможно. Потому что я гляжу на себя до этого момента глазами тех людей, с которыми я был включен в какую-то конфлюэнтную систему. То есть, с которыми я был как-то слит и являлся частью этой общей системы. Например, ребенок включен с мамой в конфлюэнтную систему. И в этом смысле, с одной стороны, действительно он, особенно маленький ребенок, является хозяином всех событий, которые будут происходить вокруг него и может управлять взрослым, и так далее. И в этом смысле, он может управлять всем миром по собственным ощущениям. А при этом то, что касается его – то его-то нет. То, что есть у него – это есть рассказы о себе, то есть, рассказы о нем, рассказы о нем мамы, бабушки, и из этих единиц сначала образуется такое представление о себе, которое описывается как нарративное Я. То есть, некоторая совокупность рассказов обо мне. Но вообще эти рассказы обо мне происходят в системе заинтересованных, включенных отношений. И уже в этих рассказах обо мне, даже самых ранних, есть определенное предположение о том, что бы хотелось, чтобы я сделал в своей жизни. Реализовал какие-то вещи, которые оказались нереализованы родителями. Например, у родителей остается мечта о том, что поздновато они женились, когда им было по 30 лет. Соответственно, в тех рассказах обо мне, есть некоторый элемент пожелания того, чтобы у меня это было раньше. Ну и в реальности у меня это осуществляется раньше, потому что это некое пожелание, которое я не могу игнорировать. То есть, это встроено в меня, это некая часть в меня. Причем это не тупо встроено в меня, что тебе нужно так поступать, а какими-то косвенными идеями, идеями, связанными с тем, что хорошо, что все впереди, с одной стороны, с другой стороны – еще какой-то идеей, с третьей – еще какой-то идеей, и так далее. Дальше – это то, что я как родитель буду транслировать. Это тоже какие-то определенные мои неразрешенные какие-то вещи. Что-то, что я себе не позволял по какой-то причине. Это интересно бывает обнаруживать. Например, то, как ребенок осуществляет какие-то вещи, которые себе не позволял. Такую вещь, скажем, как просто просидеть за игрой на компьютере какое-то время. Как это было в моей жизни, когда жена Наташа говорит мне – ну что, не учится, ничем не занимается, надо поговорить, чтобы хоть чем-нибудь занялся. Ну ладно, надо поговорить. Я собираюсь идти, а потом обращаюсь к себе и обнаруживаю, что я-то, во всяком случае, точно завидую, что если бы я мог так год просидеть и особенно ничего не делать… ну и что я буду говорить-то, на самом деле? Потому что это на самом деле это мое скрытое желание - все бросить и заняться чем-то таким, то есть ничем полезным не заниматься ни хрена. В этом-то сложность детско-родительских отношений – что все равно мы связаны. Любим ли мы друг друга или эта любовь претерпевает кризис, который связан с тем, что кто-то что-то не может получить от другого или еще какая-то такая же история. Но вне зависимости от полярности этих отношений, мы все равно оказываемся очень сильно связаны. И мы все равно продолжаем реализовывать какие-то нереализованные родителями вещи. Плохо ли это? Да нет, не плохо, потому что как я уже сказал, это я и есть. Ну откуда мне еще взять какие-то идеи о том, как развивать свою жизнь? Ну, из книг, в более позднем периоде. Но тогда моим родителем становится человек, написавший эту книжку. Опять-таки, есть гордыня, что я – это я, ниоткуда не взялся. Да нет, как раз взялся. И вот это переплетение, вот эти веревочки, которые взялись, они всегда были чьми-то. И они тянутся из давних времен много тысяч лет, через всю цепочку этих предков, через всю цепочку людей, которые были, по сути дела, мифологическими родителями. Или в какой-то степени родительскими фигурами. Или, как сейчас – психотерапевтами. Которые тоже являются родительской фигурой, но для взрослого человека.
Зачем взрослому человеку нужны вот эти родительские отношения? Охо-хо-хо-хо. Это печальная история. Что-то я одни печальные истории сегодня говорю. Наверное, это на меня выходной день так повлиял. Если мы обратимся к индивидуальной истории человека, а именно – откуда возникают отношения, то они возникают из первичного отношения. И если это первичное отношение не формируется – мама или лицо ее заменяющее и ребенок. Потому что то, что касается биологической мамы – это понятно. Это может быть один человек или тот же человек, что воспитывает или может быть другой человек – это уже не так существенно. Не все, что передается по наследству, передается генетическим материалом. Есть еще что-то, что передается по наследству путем завещания. Поэтому попытки генетического редукционизма – то есть, найти то, что передается по наследству именно в генетическом материале – это, конечно, бред. Кроме генетического материала есть очень много того, что передается в отношениях. И то, как это передается в отношениях, то как эти идеи оказываются в отношениях – они оказываются тем материалом, из которого мы и создаемся. И вот эти первичные отношения и те, которые возникают – они всегда единичные. То есть, для того, чтобы вырос целый букет разных отношений, сначала должны быть одни отношения, и эти отношения подразумевают, если мы обратимся к Буберу, первичное деление на два типа. Один тип – это отношение с мамой и другой тип – это отношение с какими-то объектами. То есть, по Буберу, отношение Я-Ты и отношение Я-Оно. Отношение Я-Ты, которое подразумевает, что есть другой человек, такой же, как я во многом – они бесконечны. То есть, я никогда не смогу предсказать, что сделает другой человек, никогда не смогу его вычислить, однако постоянно буду делать эти попытки. И эти же попытки я буду делать и в психотерапевтической работе. То есть, постараться поставить диагноз. А вот, поставили диагноз, теперь понятно, что делать. Нет, ничего не понятно, на самом деле. Потому что то, что касается психиатрической и психологической диагностики – это то, что очень сильно тормозит терапию и очень сильно мешает. То есть, это, на самом деле, какая-то гипотеза. И в соответствии с этой гипотезой я пытаюсь вести себя часто искусственно, игнорируя какие-то другие вещи, которые есть у человека. Например, есть у меня гипотеза, что все, что я вижу, связано с тем, что человек плохо справляется с интеграцией первичного расщепления, связанного со столкновением с реальностью, то есть, иначе говоря, шизофренией. И дальше он продолжает функционировать в этом самом расщепленном состоянии, то есть, горизонтальном расщеплении. И я тогда пропускаю массу сообщений, которые говорят об интеграции. Потому что как бы не был нарушен человек, все равно на 98-99 процентов он такой же, как и я. То есть, он сделан из того же материала. Может быть, он медленнее, тяжелее с этим обращается. Какие-то события, которые происходят, могут выводить его гораздо сильнее из состояния равновесия. Или он, по части каких-то переживаний может никогда и не прийти в равновесие. То есть, столкнулся с чем-то, его это расколбасило, и он так и ходит всю жизнь с этим расколбашенным. И в этом смысле, если я оказываюсь с таким человеком, то, какого бы пола я не был, какой бы фигурой я не был, все равно, то, что на меня направляется, связано отчасти с тем самым материнским переносом. Потому что чем более раннее нарушение, тем более первичное переживание в мой адрес приходят. Другое дело, что с ними происходит по дороге. То есть, один клиент, который был с таким нарушением именно шизофренического регистра, когда у него периодически возникала какая-то тоска или какое-то желание какой-то материнской поддержки, которое оказывалось в наших отношениях, то он приходил в ярость и кричал, что хочет убить маму. Ну как было – разговариваем, разговариваем, потом он вдруг замирает и говорит – ух, как я маму сейчас хочу убить. С ненавистью стучит. Как реагирует бытовой человек на такое желание и такое поведение. Вот разговаривает с вами кто-то, а потом издает такой вопль. Во-первых, вы, наверное испугаетесь, потому что – с какой стати? И от этого испуга , который у вас будет, вам будет довольно сложно восстановить контакт с этим человеком. И таким образом он и испугал очень много психотерапевтов, очень много людей. А на самом деле – это выражение чего? Мы с ним разговариваем, и, по сути, он вносит эту фигуру. Потому что ко мне он не может ее адресовать полностью. То есть, похоже, что в нашем с ним разговоре эта первичная фигура мамы расщепилась на хорошую маму – это я хорошая мама – а плохая мама, вот он ее хочет убить. Но ее не было в нашем разговоре, он не мог на меня спроецировать вот эту часть, и поэтому он эту часть проецирует как-то отдельно, крича про то, что как-то хочет убить свою маму. Механика, связанная с переносами, очень необычная. Это очень медленные переживания, которые вообще воспринимаются в жизни как некоторый фон. И если бы я с ним работал, чтобы постарался подтвердить эту идентификацию плохой мамы, то он, скорее всего, как раз символически меня бы и убил. Например, отказавшись от терапии. То есть, он бы сделал то, что происходит с ним в жизни и что происходит обычно. От чего он не получал удовольствия от отношения с другими людьми. То есть, когда эти отношения развивались до того момента, когда в них возникала эта негативная часть, наступало прерывание. Отношений с чем, можете вы спросить. А вот тут очень интересная вещь. Вот эти отношения Я-Ты все-таки первичные, отношения Я-Оно все-таки вторичные. И в этом смысле Оно – это мертвое ты, по сути. И вот эти отношения с объектами вырастают из первичных отношений. То есть, с материнской фигурой или с фигурой заменяющей. И тогда отношения со всем миром несут на себе ту же самую печать, связанную с тем, что они прерываются, не доставляя удовольствия. И в этом смысле, человек с ранними нарушениями отношений получает гораздо меньше удовольствия. Например, от того, что солнечно и, в то же время, тень. Оттого, что есть ветерок и не так жарко. От того, что есть возможность сидеть на удобном кресле. И этих удовольствий в единицу времени возникает очень много. И если вам в процессе работы удается вмешаться в эту очень глубинную первичную структуру, то есть шанс, что она разовьется, что какой-то из этих младенческих кризисов, которые описаны в книжках… Мне удобнее всего оперировать системой, связанной с тремя кризисами Кризис страха и тревоги, то есть, шизоидно-параноидной стадии, по возрасту – от 0 до 2-х месяцев, до того возраста, когда возникает реакция, удерживающая контакт, то есть, возникают те самые отношения, когда ребенок начинает помнить, что у него есть мама. До 2-х месяцев он об этом не помнит, потому что ему это ни к чему. А тогда начинает помнить, и это выражается как раз в комплексе оживления, что есть кто-то другой, что он не один здесь, а есть кто-то другой и можно улыбаться, ручками махать и так далее. Это кризис бесконечного страха и тревоги предыдущего периода, когда ребенок балансирует между состоянием ужаса и состоянием спокойствия и апатии. Это то, что мы видим в тяжелых случаях шизофренических нарушений. Когда картинка переживаний между этими двумя полярностями – то апатия, то невыносимый ужас и возбуждение.
Следующий период – это кризис нуждаемости. То есть, мне нужен другой человек, чтобы чувствовать себя хорошо спокойно. И как раз в конце этого периода и возникает Оно, то есть, какие-то объекты. Потому что до этого момента, с 2-х месяцев до 4-х – 6-ти понятия про объект нет. То есть, ребенок случайно касается. Иногда взгляд задерживается на игрушке, которой он касается или каком-то объекте, но, по сути, объекта еще нет. И в этом смысле, нет никакого объектного мира. Он возникает позже, чем мир человеческих отношений. И поэтому совершенно закономерно, что потом, когда человек начинает выстраивать свои отношения с окружающим миром, то пытается воспринять окружающий мир как одушевленный. То есть, разговаривать с предметами, обижаться на стол, который его ударил. То есть, пытается эту систему отношений унифицировать, чтобы опять было все в одном. Потому что, конечно, эти первичные состояния самые благодатные. И в этом смысле, когда наши отношения развиваются, то они так же дифференцируются. То есть, спустя некоторое время мы замечаем, что вот этот человек не бесконечен, а ограничен. По поводу тех людей, с которыми это сложнее всего заметить – это те люди, с которых и началось мое формирование отношений в этом мире. То есть, мать, отец, братья, сестры, бабушки, дедушки. То есть, все те, кто видел меня вот в этом идиотском состоянии ребенка. То есть, когда слабосильным и тупоумный. Все мы в этом состоянии бываем, ничего в нем такого хорошего нет. Но, тем не менее, про детство многие думают - ох, как хорошо бы туда вернуться. Почему – потому что гораздо меньше напряжения, гораздо меньше дифференциации. Все в одном. Есть один человек, от которого зависит мое благополучие, и это очень удобно. Потому что в настоящий момент мое благополучие точно не определяется одним человеком, а определяется целой кучей людей. И в этих отношениях разбросаны искорки того самого первичного отношения. Если бы мы взяли и графически изобразили бы систему отношений, то у нас получилась бы некоторое дерево. То есть, когда есть первичное отношение – ствол, а потом от этого ствола отходят другие отношения. То есть, вот этот же самый ритуальный механизм, как бы проявленный в этике, в воспитании человека, а именно – чтобы мне познакомиться с кем-то особенным образом, чтобы человек был включен в число моих людей, мне нужно, чтобы мне его представил кто-то, с кем у меня уже есть отношения. Помните этот ритуал, да – я хочу вам представить того-то того-то. То есть вот идет ствол, а я говорю – а вот у меня тут ветка есть, и тогда я с этим стволом знакомлю ту ветку через себя. Время идет, и у нас этих веточек все больше, больше, они охватывают окружающее, они проникают через все человеческое общество. Я не помню, через сколько ходов, но, по-моему, через 4 или 5 ходов мы выходим на любого человека в этом мире. Для этого не нужно долго продвигаться. Все человечество очень сильно оказывается связано в эту сетку отношений. А что это за сетка отношений? Это как раз способность помнить друг о друге. В этом смысле, способность помнить друг о друге – это зародыш памяти. Потому что та память, которая есть, животная память, строится по типу рефлекса. То есть, если это, то вот это. В ней нет способности в отстраненности, произвольности нет. Мы часто очеловечиваем часто домашних животных – что вот собака лежит и вспоминает о летних приключениях. Да ни хрена она о летних приключениях не вспоминает. Потому что это некоторая наша способность восполнять отсутствующий объект. Кто-то же говорил, что человек – сумасшедшая обезьяна. Приблизительно такая же сумасшедшая особенность. По сути дела, это что-то сродни галлюцинации. То есть, когда объекта нет, а мы этот объект восстанавливаем в нашей фантазии. И тогда оказываемся в более привычной обстановке. Как те же самые маленькие дети, которых привели в детский сад – начинают периодически плакать, где мама? И тем самым что происходит – с некоторым ощущением тяжести и печали восстанавливают отсутствующего человека. То есть, в этом плаче есть элемент работы, как восстановить впечатление, восстановить связь, как ее вспомнить. И поэтому очень интересная вещь, которая здесь же есть, тема, связанная с развитием отношений – это то, что касается источников этих отношений. Потому что, если мы проследим отношения, как веточку на дереве, то мы всегда можем проследить цепочку, откуда эти отношения пришли. Скажем, у меня есть приятель с детсадовского возраста или с ясельного. И в реальности отношений с ним очень мало, однако в воспоминаниях он присутствует как достаточно важный человек. И в каких-то сложных ситуациях часто всплывал. Потому что это было из первичных отношений – как одна из нижних веток. Поскольку познакомил кто? Реальная мама. Значит, тут человек непростой, надо к нему иметь особое отношение. Еще я начал говорить о том, что эти первичные отношения тоже развиваются. И тут есть большие сложности, связанные с тем, что есть противоречие. С одной стороны, конкретная женщина, которая меня родила – это женщина со своей судьбой. То есть, когда-то она родилась, училась ходить, ходила в школу, пряталась в бомбоубежище, еще какие-то действия были. И это ее жизнь, и жизнь, отдельная от меня. И мое рождение или моя смерть, безусловно, являются очень важными в этой жизни. Но, тем не менее, все равно, это некоторая самостоятельная линия. И это объективная правда. Это та правда, которая существует в животном мире. Потому что когда животное становится взрослым, память, связанная с отношениями, исчезает. Ну не помнит кот, какая кошка его родила. Это некий биологический факт. И собаки не помнят на эту тему ничего. Потому что после того, как животное стало взрослым, дальше ничего не нужно. Не нужно ничего такого помнить. А то, что касается нас – мы как раз остаемся с этим стволом всегда. Но вся штука в том, что он противоречит реальности. Потому что в данный момент эта женщина стареет, какие-то ее способности, какие-то ее переживания оказываются совершенно другими. И если меня пробивает на какие-то выяснения отношений, что очень часто бывает в психотерапии – это не к ней, это к моей фантазии о ней. И в этом смысле, тот клиент, который кричал, что хочет убить свою маму – что он это, реальной маме кричал? Нет. Тем более, что она покончила собой лет 8 назад до этого эпизода, так что и убивать-то ему было некого. А тем не менее, это переживание, которое было в стволу, оно осталось. И вот с этим переживанием надо разбираться. У нас очень часто путается, что вот у нас теперь изменятся отношения, вот я проработал с психотерапевтом что-то такое, теперь отношения изменятся. Ну, может, изменятся, конечно. Но изменятся не за счет того, что другой человек изменится, а за счет того, что у меня уменьшится количество заморочек, и я перестану в контактах с этой старой женщиной что-то требовать. Например, считать, что та тревога, которая временами у нее возникает, совершенно необоснованна, ну как же - чего ей боятся, еще какие-то вещи. Потому что еще какие-то вещи, которые являются моими первичными переживаниями, перестали меня заморачивать. И в этом смысле, момент, связанный с изменениями отношений – это очень важный момент, но момент, связанный с принятием того же печального факта сепарации и индивидуации. То есть, то, что я точно отдельный. И то, что моя жизнь уже проходит точно так же. То есть, это жизнь мужчины, который живет параллельно с этой женщиной. И действительно, биологическая связь была, это некоторый факт. Но есть эта параллельная жизнь. И мы можем взаимодействовать друг с другом, а можем и никогда не взаимодействовать. И в том, что мы взаимодействуем в этом мире, чаще всего нет никакой биологической необходимости. Потому что мы стараемся себе сделать всякие подстилки на случай старости. И нуждаться в детях обычно никто не хочет, это все люди самостоятельные. И тогда – что же есть у меня к этой женщине? Мы можем сказать про чувство благодарности. Но это ничего не сказать. Определяется именно словом «мама». И в совокупности этих переживаний есть та самая мечта о недифференцированности. И потом, когда мы вступаем в другие отношения, мы эту мечту о недифференцированности, привносим в них. Пытаемся получить такую же совокупность всех переживаний от другой женщины, от жены, например. С тем, чтобы у нас был тот же набор переживаний. Но вообще-то его нет, вообще-то это та ветка отношений, очень важная, более, чем важная, но совершенно другая и, в этом смысле, ограниченная чем-то. Или получить тот же набор переживаний от мужа. Чтобы все вместе было – и то, и другое, и третье, и четвертое. И если чего-то не хватает, то мы начинаем чувствовать себя обиженными – как же так. Почему секс не такой замечательный. Тогда бы такой замечательный, а сейчас не такой замечательный. Но тогда в отношениях задействована совершенно другая структура. Это семья, а семья… Ну вот я часто на группах говорю, что если вы хотите хорошую психологическую книгу прочитать про семью, то возьмите Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства». И у вас многое в мозгах прояснится по поводу того, зачем возникла семья. Семья – это такой кооператив по производству детей. Точка. Все остальное – это то, что мы туда добавляем. От лукавого. Опять-таки, что касается отношений с детьми. Я думаю, что многие люди здесь испытывают симпатию к православию. А там есть интересная традиция. Что периодически путаются дети и рабы. Ну как – «раб божий», так ведь? Почему это раб божий? Потому что не рожден непосредственно от бога. А как бы приемный ребенок. Потому что приемный ребенок – это раб. В семейной структуре Древней Греции раб – это как раз приемный ребенок. И поэтому быть рабом было лучше, чем быть свободным человеком. Потому что свободному человеку любой мог накостылять. А за рабом стояла семья. Ребенок приемный, но все-таки свой. И поэтому про те ужасы рабства – это очень важно, но стоит учесть, что в чем-то это и ужасы детства тоже. С нашим бессилием. И с очень интересными идеями, враждебными развитию индивидуальности и идентичности своей. Например, такая специфическая идея, как идея наказания. То есть, о том, кто кого может наказывать. Понятно, кто кого – родители детей. И в этом смысле эта идея оказывается автоматически встроена в мои отношения и отношения клиента. И я оказываюсь, по крайней мере, на каком-то этапе, тем человеком, который имеет право наказывать, с одной стороны. Но, с другой стороны, все оговорено в правилах психотерапевтической работы, что на самом деле я не причиняю клиенту физического, материального ущерба и так далее. И поэтому в каком-то смысле психотерапевтическая работа – это игра с этой самой идеей наказания. Ну ладно – в психотерапии мы можем с этим разобраться. А вот в реальном мире с этим очень сложно. Потому что если родители отстаивали свою способность наказывать, свою возможность наказывать, то тогда идея наказания оказывается очень сильно встроена в жизнь другого человека. И отношения, которые у него возникают, начинают обладать такими же разрушительными последствиями. Только наказания – это уже не наказание извне, а уже наказание, которое человек сам себе делает. То есть, это то, с чем мы часто сталкиваемся в отношении травм каких-то. Например, типичная травма, с которой часто приходится сталкиваться – это то, что касается большого количества разбитых машин сразу после приобретения. Это часто приписывают тому, что человек не умеет водить, еще что-то. Да те, кто не умеют водить, обычно в аварии не попадают. А просто была такая удача, и очень часта эта удача, по какой-то причине, самим человеком осуждается. И он делает все, чтобы это разрушить. Потому что, если он в каком-то смысле, это украл, урвал, проделал какое-то действие, за которое нужно наказание, то он потом себе это наказание и доставляет тем или иным способом. А может заболеть. А может разрушить какие-то важные для себя отношения. А может еще что-то сделать. То есть, то, что касается наказания – это действительно очень удивительная вещь. И тогда в отношениях наказания есть еще одна идея очень интересная. Это идея прощения. И тогда в моих отношениях с другим может быть прощение. То есть, кто-то другой может избавить меня от этого. Интересно, кто же этот другой. В психотерапевтических отношениях – это совершенно искусственная фигура психотерапевта. И очень важно, чтобы эта фигура оставалась искусственной, то есть, чтобы у нас не было никаких реальных отношений, и мы действовали в рамках, соблюдая правила, не вступая ни в какие другие отношения. Потому что тогда, возвращаясь к случаю с моим клиентом, я могу оставаться в ипостаси хорошей матери и постепенно… Это очень серьезное действие. И что было для меня результатом. А результатом было следующее. Что в какой-то момент, задумавшись, он сказал, что а вообще-то мама у меня неплохая была, я ее люблю. Ну тут моя реакция человеческая была какая – что стоп-стоп, давай договоримся, ты шизофреник – ты ее должен ненавидеть, что-то не то делаешь. Для того, чтобы все твои отношения с миром оставались устойчивыми, потому что ты шизофреник, это есть и никуда не денется. Но для меня это было знаком, окончанием терапии. Что отношения изменились. Они изменились таким способом, что он как бы выскочил из круга тех связок, которые у него были до сих пор. У него стали они развиваться как-то по-другому. То есть, у него внешне ничего не изменилось. А вся жизнь стала другой. И стал он после этого совсем неинтересным, средним человеком, никого не пугающим, без всех этих заморочек и утратил таким способом для меня свою уникальность и индивидуальность.

Опубликовано: 2008-10-30 18:42

Gestalt-rostov.ru - 2008 (c)
Created by LinkXP
Powered by Seditio
На правах рекламы: