Общество практикующих психологов "Гештальт-подход", программа Московский Гештальт Институт
Ростовское сообщество гештальт-терапевтов
Сайт психологов и психотерапевтов Юга России, работающих в гештальт-подходе
Ростов-на-Дону Краснодар Сочи Армавир Ставрополь Владикавказ Астрахань Волгоград Пятигорск

Библиотека / Лекции / Лекция о коммуникации и диалоге. Часть II. ( А. Теньков, В. Тарасов). Воронежский Интенсив-2007.


ВТ. Сегодня отчасти я буду повторяться, отчасти что-то новое. Чуть-чуть подробнее расскажу про аксиомы коммуникации и нарушения коммуникации, связанные с этими аксиомами. Первая аксиома, на которой мы с Сашей вчера остановились – то, что человек не может не общаться, что он обречен на коммуникацию и, что бы он ни делал, он все равно общается. Но иногда люди с этим бывают не согласны. И пытаются отрицать, что они каким-то образом общаются. Наиболее ярко это проявляется при шизофрении, в исследованиях Бейтсона это было отмечено, достаточно серьезное исследование, несколько лет проводилось, они изучали семьи шизофреников. Но, в принципе, мы с вами тоже иногда пытаемся это сделать.
Есть разные способы сказать так, чтобы не взять за это ответственность. Как бы ничего не сказал. Есть особые специалисты, они, как правило, работают в разных администрациях, они умеют так сказать, что ничего не сказать. То есть, так построить фразу, что вроде бы, говорил долго, но ничего не сказал.
Другой вариант, как это использовать - это постоянная быстрая смена тем. Вот только одна тема наклевывается, а вы – раз, и перескочили на другую. Очень ярко это в шизофрении появляется, в синдроме резонерства. Когда человек говорит о футболе, а потом вдруг ни с того ни с сего начинает говорить о лодках, потом о любви. Причем, без какого-то плавного перехода, а просто вдруг. И в реальной жизни можно это все делать. Клиент не хочет, чтобы терапевт его расспрашивал, и когда тот его спрашивает – а что ты сейчас чувствуешь? – он говорит – ну ладно, а вот раньше…
Далее, вариант избежать общения, которым мы с вами все пользуемся. Это передать ответственность за то, что мы делаем кому-то или чему-то. Вот мой сын, он как делает. Сделает какую-нибудь пакость и говорит – это не я, это ручка моя. А мы с вами пользуемся более мастерским способом. Мы не говорим – ручка. Мы говорим – у меня есть злость, это она что-то делает. Или мы говорим – у меня есть контрперенос, и этот контрперенос творит в терапии что-то нехорошее. В общем, это не имеет значения, что – ручка или контрперенос. Главное – не я. Это выглядит достаточно серьезно, и мы привыкаем дистанцироваться от того, что мы делаем. Это не я, это моя болезнь. Это, кстати, очень хороший, распространенный способ – использовать симптом как коммуникацию. Опять же, очень удобно. Если я заболел, ко мне что придираться – я же это проконтролировать не могу. Вдруг раз – и голова болит, вдруг раз – и с сердцем плохо стало. Терапевт сказал что-то неприятное – ой, что-то сердце закололо. Лучше словами, это более здоровый способ. Но за слова приходится отвечать. Потому что я их говорю. А за симптом – нет. Но это не я. Симптом – это не я, это что-то кроме меня, оно что-то делает, я тут ни при чем. И есть культурная разница. Вот Бейтсон пишет, ссылаясь на Маргарет Смит, он говорит о том, что американцы скорее фальсифицируют головную боль, в то время, как у русских реально голова заболит. Вот не хотим мы куда-то идти – и голова болит. Я думаю, вы все вспомните, как вы в школу не хотели идти, и у вас простуда начиналась или ангина или еще что-то. Особенно это известно как семейные симптомы и описано в семейной системной терапии. Когда у жены, например, есть такой симптом, когда она всего боится. Боится, например, оставаться одна. Она пугается, боится, и поэтому муж остается с ней. Как правило, муж тоже боится, но они решили, что бояться будет жена. Понятное, что это ловушка. Я таким образом не говорю – слушай, останься со мной, я могу получить отвержение, он скажет – нет, я не хочу. А если я болею, то он не рискнет стать последней сволочью и бросить больную женщину дома. Но есть ловушка для обоих. Потому что он остается не с ней, а с ее симптомом. А человек не присутствует. То есть, это симптом все делает, а я как личность не присутствую в этом, я остаюсь в стороне. И не получаю выгод от того, что муж остается. Потому что я никогда не смогу понять – он остался со мной, потому что меня любит или он остался с этим симптомом, потому что он боится, что что-то произойдет, он будет испытывать чувство вины. И реального удовлетворения в таком контакте не происходит. А сказать впрямую – останься, это риск. Можно получить отвержение. Отвержение вещь противная, неприятная. Но ее можно пережить, это нужно рискнуть. В некоторых случаях, как описано у Сельвини Палаццоли, в семьях с шизофренией люди боятся получить отвержение. И основная задача коммуникации - так общаться, чтобы не было возможности отвергнуть. То есть, оказаться напрямую в отношениях с другим человеком и рискнуть получить отвержение – это очень болезненно. И тогда люди не рискуют, они делают вид, что тони как бы здесь ни при чем. Мы так строим свою коммуникацию, чтобы ответственность за то, что происходит, была не на мне, а на ком-то. Ответственность за то, что я сообщаю – это риск, но, в то же время, это приносит удовлетворение и удовольствие от взаимодействия.
Следующая аксиома, которая касается того, что коммуникация строится на двух уровнях. Знание об объекте и знание о знаниях. Коммуникация об объекте и коммуникации о коммуникации. Уровень и метауровень. То есть, я вам сейчас читаю лекцию. Это метакоммуникация. Это мои слова о том, какие слова я говорю. То есть, я, например, говорю: «Ты очень плохо выглядишь. Это шутка». Вот «это шутка» - это метакоммуникация. Мы все чувствительны к метакоммуникациям, когда человек шутит или когда задает вопрос, по интонации, по мимике мы понимаем это. Например, я скажу – как вы отвратительно выглядите – и засмеюсь. Невербальные сигналы дают нам метауровень. Этот метауровень определяет значение сказанного. Контекст определяет значение, фон определяет значение фигуры. Мы чувствительны к этим контекстам. В некоторых случаях, в семьях шизофреников, чувствительность к контекстам убивается на корню. И тогда человек плохо ориентируется в том, где шутка, а где не шутка и плохо понимает сообщения. Одна из сложностей, которая встречается в этом случае – это то, что и метакоммуникацию и коммуникацию мы говорим на одном и том же языке, мы с вами – на русском. У нас нет двух разных языков для коммуникации и для метакоммуникации. Поэтому иногда мы можем путать одно с другим. Путать отношения и слова. У Вацлавика есть такой пример, когда жена спрашивает у мужа: "Как тебе суп?" С одной стороны, она спрашивает его о супе, о его качестве. А с другой стороны, она спрашивает - как я тебе как хозяйка. Если суп мужу понравился, вопросов нет, суп хороший. Она, правда, может сказать – что-то ты мало о нем сказал, наверное, тебе не нравится, как я готовлю. Но если суп ему не понравился, здесь начинаются сложности. Если он, конечно, не боится конфронтации, он скажет – знаешь, суп дерьмовый. К тебе отношусь хорошо, тебя уважаю и люблю, а суп – дерьмо. Если он специалист по коммуникации. А если он не особый специалист, то он может испытать затруднение. Он же не хочет обидеть жену, и он скажет – знаешь, суп, в общем, ничего. Что в переводе означает: тебя люблю, а суп плохой. Жена может сказать – что-то ты неясно мне сказал, ну-ка уточни. И в итоге смешиваются два контекста – отношения с женой и мнение о супе. И очень часто мы смешиваем эти вещи. И задача в терапии разделять – это суп, это котлеты, это мухи. Суп и отношения. То, как ты мне об этом мне рассказываешь – это отстойно, скучно и противно. А ты человек хороший при всем при этом. Но твой способ рассказывать – он ужасен, и я просто засыпаю, когда ты мне об этом рассказываешь. Это непросто, поскольку один и тот же язык. Но можно, если быть внимательным.
Следующий момент. Коммуникация циклична. В кибернетике есть схема субъект-объект-обратная связь. Я что-то говорю кому-то, этот кто-то мне отвечает, и от того, как он ответил, изменится мое послание. Следующий круг будет в зависимости от того, что ответил мне человек. Мы оба создаем взаимодействие. Это особенно важно в терапии. И терапевт, и клиент оба создают пространство. Клиент может рассказать терапевту только то, что терапевт будет слушать. Иначе просто не пойдет. Он будет пытаться, а оно не идет. И если вдруг не получается рассказать что-то, может, терапевт как-то себя ведет недостойно, как-то делает вид, что ему никто не нужен. Но тогда точно нужно говорить об отношениях. О том, как я как терапевт затыкаю тебя. Как я не даю возможности рассказать. Потому что мы оба создаем это пространство. А нарушение здесь следующее, называется оно пунктуация. Это же круг, а мы ставим точку. Виноват он. Виноват клиент, слишком больной. Не может нормально терапевту рассказать историю. Или виноват терапевт, слишком непрофессиональный. Все это пунктуации, ни то, ни другое – неправда. Потому что мы оба создаем. Пример, который приводит Вацлавик. Жена говорит, вот, если бы муж все делал нормально, а он ничего не делает, поэтому мне все приходится все делать самой. А муж говорит – ты все делаешь, а мне ничего не оставляешь, и мне ничего не остается, только сидеть и бездельничать. И, по существу, они оба создают это. Но муж ставит точку на жене – это все из-за того, что она так себя ведет, а жена ставит точку на муже, это все, потому что он. Дурное дело, абсолютно бесполезное, потому что коммуникация циклична. И это всего лишь воображаемое распределение власти. За все отвечает именно этот человек – бейте его. Но так не бывает. Здесь либо передается либо ответственность за все, либо человек ее сам берет. Либо я ни за что не отвечаю, во всем он виноват, либо я за все отвечаю, я самый главный в этой семье. Но это иллюзия. В семье правят правила. Правила руководят жизнью. Мы создали коммуникацию, мы дальше по этим правилам и общаемся. Если правила патологичные, мы ничего нее можем сделать. Не может кто-то один за все отвечать, это иллюзия, нет власти у человека столько. И хорошо бы отдавать себе в этом отчет. В частности, для терапевта – что вы не все можете сделать. И не стремитесь за все отвечать - бесполезняк.
Следующая аксиома связана с тем, что коммуникация бывает симметричной и комплементарной. Симметричная – коммуникация равных, комплементарная – неравных. Соответственно, симметричная будет связана с конкуренцией. Нарушение здесь называется симметричная эскалация. В книжке Оруэлла про ферму что-то – на ферме были все равны, но некоторые были равнее других. Вот это стремление быть равнее других – это суть симметричной эскалации. По существу, это борьба за последнее слово. Чтобы мое слово было последним. Об одном и том же говорим, но главное, чтобы это было мое слово, чтобы я определил. И такая симметричная эскалация проявляется в патологических историях. Когда никто не хочет признать, что проиграл. Мы наращиваем свои ставки, вкладываем все больше энергии, только бы осталось последнее слово. В группах это часто бывает. Конкуренция способом «кто самый больной». Типа у меня такая болезнь, что я должна выйти на сессию. А у меня болезнь еще больше, поэтому я должна выйти. А я вообще так страдаю, мне так плохо, что я сейчас умру, поэтому давайте, меня вылечите. Победитель оказывается на кладбище. В комплементарных отношениях это называется ригидная комплементарность. В норме отношения меняются. То один главный, второй подчиненный, то мы равны, то есть, происходит постоянная смена. Но в ригидной комплементарности у нас закреплено – я все время главный, а ты все время подчиненный. В терапии это может быть так – ты такой великий, а я же ничего не знаю. Ну и в семье – ты же самый главный, только ты можешь за все отвечать. В результате один все время в бессилии находится и не вылечивается от этого. Потому что это залог отношений. Бессильный человек поддержит всемогущество другого. Но там есть ловушка. Потому что этот всемогущий человек никак не может вылечить этого бессильного. И тогда он оказывается тоже бессильным. И в этой комплементарности присутствует скрытая симметрия. Да, конечно, ты самый главный, но давай посмотрим, как ты сможешь вылечить меня. Ну-ка давай попробуем, может, у тебя получится, ой, не получилось, давай-ка еще разочек. Смотри, опять не получилось. Может, ты плохо старался. И это повторяется, зацикливается, и игра происходит до бесконечности. Это касается парных отношений. Но всегда есть третий, кто в этих отношениях участвует. Потому что редко бывает так, что мы вдвоем.
АТ. Треугольник власти, описанный Карпманом, является ключевым для коммуникации в группе. Если для одного человека, когда мы работаем в индивидуальной терапии, ключевое понятие – ответственность, то есть, установление границ и способность отвечать за то, что внутри этих границ находится. Причем, четко определять, вообще, где эти границы. Потому что когда отдельный человек, мы имеем дело, либо с сужением границ, и человек говорит – я даже не отвечаю за то, что происходит в рамках моего тела, либо с безмерным расширением – я отвечаю за мир, который не создал. А это неоправданно. Невозможно отвечать за мир, который ты не создавал. И в этом смысле, невозможно ответить даже за себя самого, потому что себя создал не ты. Все, что создал человек самостоятельно – это отношения с другими людьми. А себя он не создавал. Некоторые, правда, считают, что они себя сделали своими руками, но если представить это буквально…Во многом гештальт-терапия работает с границами и с установлением ответственности в этих границах. Второй аспект связан как раз с обменом между двумя людьми. И если первый – это работа с внутренней феноменологией в гештальт-терапии, то второй момент, связанный с обменом между двумя людьми – это работа на границе контакта. Где терапевт исследует, где терапевт осознает, что мы взаимо-привязаны, взаимо-зависимы. Насколько он осознает, что мы обмениваемся взаимно, что у нас взаимный обмен. Правда, хорошо бы проверять, а терапевт осознает вообще, что он обменивается с клиентом. То есть, не только ему что-то отдает, но и получает. И не только гонорара. Но и многие другие, более важные ресурсы. И мы говорили, это любовь и признание. Любовь в силу того, что клиент ему доверяет, доверяет, что может. Что у человека есть, тем и делится с терапевтом. Но не всегда, с точки зрения терапевта, это самое приятное. Но чем богаты, тем и рады. Взаимный обмен. И чем обмениваются – очень важно. В том числе, тема лояльности.
И третий уровень, который исследуется в отношениях – это то, насколько человек осознает, что существует закон, что существует порядок в отношениях. Не то, что он установит произвольно, как детский произвол, а то, что отношения подчиняются некоторому порядку. Например, время, которое мы присутствуем рядом друг с другом. Или такой порядок, что человек – существо временное. И в этом смысле, не может за себя поручиться, что будет вечно. Даже не может поручиться, что будет вечно в некоторых отношениях. И вот некоторые очень вьются вокруг темы предательства – ах, меня предали. Когда-то рано какой-то юноша куда-то свалил. Или девушка. И теперь я ни с кем не вступлю в отношения. В этом смысле я всегда предлагаю читать Книгу, Новый Завет. И если уж того Учителя лучший ученик за ночь кинул три раза, то что уже другим из себя строить. Причем, ученик был прощен и лег во главу угла целой церкви. А то вот – предали. Если бы не предали, то значит, ты ничего не стоишь. Не в том тема, что тебя предали, а сможешь ли ты простить и жить после этого. Ну и тема с предателем. Или ты будешь так о себе много мнить и сразу удавишься, чтобы всем стыдно стало или все-таки покаешься и будешь строить эту церковь дальше. И это не только тема предательства. Например, интересная тема наследования в отношениях. То, что старшие передают младшим. И выясняется, что часто жаба душит. Что-нибудь накопил за свою жизнь, а вот поделиться, передать дальше - не хочу. Типа поживи с мое, говорит терапевт клиенту, помучайся, а потом, может быть, я тебе скажу то, что у меня есть из моего тяжелого жизненного опыта. И тогда терапевт не прямо делиться своими переживаниями и опытом, а косвенными вопросами пытается клиента натолкнуть на некоторый инсайт. И клиент понимает, что его к чему-то подводят, но очень тревожится, что друг это не то, что бы он хотел. Тема наследования очень интересная. На группах когда это исследуют, вскрывается очень много вещей – обида на родителей, которые куда-то деньги не туда дели. Или папа умер, а секрет ремесла не передал. В этом, наверное, и есть роль тренера – тем, что есть, поделиться. Может, не слишком великая, но все-таки.
И перехожу к триадическим отношениям, потому что пара – это всегда условность, и в некоторый момент терапии мы обнаруживаем незримую фигуру – или родительскую, или еще чью-то. И я обычно в этот момент замечаю, что попадаю в ситуацию раскрытия некоторого колдовства. Кто-то заколдовал девушку, сказав, что ей нужно быть все время несчастной. Иногда это напрямую говорят – вот мы разошлись с моим мужем, и после я обнаружила фотографии, на которых была порча, сглаз и все такое. Я обычно вздрагиваю на этих местах, потому что я не специалист в этих вещах. Ну как, спрашиваю, к специалисту сходила? К специалисту сходила, порчу снял. Я говорю – а ко мне что? Ну так, депрессию полечить. И вопрос в этот момент – кому клиент будет больше лоялен, тем, кто навел на него порчу или мне. И конфликт лояльности. То есть, доверяет ли он мне больше, чем своей маме, которая ей муру какую-то сказала, или меньше. С кем клиент окажется в этот момент? И понятно, что довольно тяжело тягаться с авторитетными родительскими фигурами, потому что – ну кто я такой? Тогда мне важно сказать, что не на всю жизнь, но хотя бы на 5 минут поверь мне. Это, конечно, хитрая штука, потому что за 5 минут… Но вдруг да поверит, вдруг да поможет. И здесь как раз проявляется вот этот парадокс власти. Потому что выясняется – в этом треугольнике отсутствующая фигура-терапевт-клиент, вся власть принадлежит, казалось бы, самому слабому, самому больному – клиенту. Потому что он выбирает, кому что сейчас дать. И парадокс в том, что если клиент рассказывает историю с точки зрения жертвы, то он какому-то насильнику передал статус его насиловать. Когда человек говорит – он меня растоптал. Но это же надо было лечь под кого-то. Не слоны же кругом, чтобы раз – и наступил. Надо было выбрать человека, выждать момент, неожиданно упасть, так, чтобы он начал на тебе топтаться. А тому, кто топтал, кажется, что он такой сильный и всемогущий. Да ничуть ни бывало. Вот эта передача статуса лишает насильника статуса навсегда. Потому что он теперь будет зависеть от жертвы, будет она теперь подтверждать и мучиться под ним или не будет. Если жертва неожиданно уползет, то кто он такой после этого – да так просто. Мужчина с фантазиями. А спасителю жертва передает эту способность любить. Но втайне спаситель надеется в ответ, что он получит от жертвы любовь. Он ее спасет, как в книжках, а она его сразу полюбит. Но не для того она его подписывала на спасение, чтобы любить. А чтобы он ее все время любил. Спасал и спасал. Но при этом спаситель соображает, что всем этим спасением он делает жертву все более беспомощной. Если терапевт подписывается на роль спасителя относительно какого-то жуткого насильника, колдуна или колдуньи, то все, что он сообщает своей жертве – ты, конечно, никогда не сможешь справиться со своей мамой, конечно, она будет круче, но только, если рядом буду я, ты хоть как-то выживешь. Тебе придется ходить на терапию вечно, чтобы хоть как-то. Поэтому парадокс заключается, что не спасать жертву, а разоблачать. Когда взрослая женщина, у которой уже дети и внуки, рассказывает о злобных родителей-монстрах, то стоит обратить внимание, что она уже взрослая девочка. Которая, может быть, покруче мамы с папой. И хватит уже слезы лить. Давай, вставай. Конечно, это ужасно. Потому что в этот момент я конфронтирую со способом жизни клиента. Но я не с ним конфронтирую, а с его способом жизни. Это важно отличить. Потому что если бы у него контакт был эффективным, он бы ко мне не пришел. Тратить время и деньги. А видимо, в его контакте что-то нарушено. Тогда я говорю – как человек ты мне симпатичен, я тебя поддержу. Но с твоими ужимками, прыжками, хитростями, я буду конфронтировать. На одной поддержке клиента со всеми ее способами – не уйти. Этот порочный круг будет только усугубляться. Клиент будет все более виртуозно искать, кому бы передать статус, и кому бы передать способность любить. Высасывая одного терапевта за другим. А потеря этой позиции приводит к борьбе за власть. Власть – это ключевое понятие, которое характеризует тройку. И тройка клиент-терапевт-супервизор - это тройка, где решается вопрос власти. Что такое власть? Обладание некоторым ресурсом и распоряжение им. То есть, явное легитимное распоряжение некоторым ресурсом. Самый ценный ресурс – это любовь, а второй – статус. Тот, кто распоряжается этими ресурсами, тот и реализует власть. Причем, самый бессильный может считать, что у него ничего нет и поэтому совершать самые отчаянные поступки. Если человек доведен до отчаяния, он может покончить жизнь самоубийством. И тем самым оставшихся в живых оставить в дураках. Потому что они уже ничего исправить никогда не смогут. Он будет держать над ними власть. И в этом смысле, нет никакой мистики, что при анализе семейных систем важно выявлять фигуры умерших, особенно рано умерших детей или родственников. Потому что за теми людьми оставался огромный ресурс власти. И вот распределение этой власти в терапевтических отношениях, разоблачение того, что нет слабых, что все отношения равные. И даже если кто-то старше, а кто-то младше, все равно эти люди равны в плане способности любить или получать любовь, давать статус и признавать его.
Вот такая история с парадоксами власти.

Опубликовано: 2008-10-29 15:59

Gestalt-rostov.ru - 2008 (c)
Created by LinkXP
Powered by Seditio
На правах рекламы: