Общество практикующих психологов "Гештальт-подход", программа Московский Гештальт Институт
Ростовское сообщество гештальт-терапевтов
Сайт психологов и психотерапевтов Юга России, работающих в гештальт-подходе
Ростов-на-Дону Краснодар Сочи Армавир Ставрополь Владикавказ Астрахань Волгоград Пятигорск

Библиотека / Лекции / Лекция о ценности диалога и важности идентичности (Е. Калитеевская, А. Моховиков). Карпатский Интенсив-2008.


ЕК. Сегодня мы поговорим о двух важных темах, которые относятся к способности человека как-то присутствовать в этом мире, это к ценности диалога и важности такого фактора, как идентичность. Потому что очень важно, чтобы в диалоге присутствовали двое. Если в диалоге присутствует один человек, а другой пугливо прячется за правила и нормы, то тогда встречи не происходит. Про концепцию встречи мы еще поговорим. Потому что иногда она происходит, иногда она не происходит. И если она не происходит, это не значит, что что-то происходит неправильно, и она должна произойти любой ценой, про это мы немножко поговорим с Сашей сегодня и сейчас я передаю микрофон Саше для того, чтобы начать сегодняшнюю лекцию.
АМ. Спасибо. Когда в процессе взаимодействия двух людей, в процессе вступления их в диалог, определяются потребности, ради чего эти люди вступают в контакт друг с другом, то в какой-то точке, то в какой-то точке возникает очень болезненное место, где появляется вопрос, звучащий достаточно просто - а кто я? Кто я, находящийся в отношениях, кто я, взаимодействующий с другим человеком, кто такой я, который надеется на возможную встречу и кто этот другой, с которым я нахожусь в ситуации взаимодействия. Этот вопрос, пожалуй, в гештальт-терапии является самым важным, поскольку очень часть клиенты, которые приходят к терапевту, одержимы совершенно другим вопросом, который, скорее, разрешается не в психотерапии, а в психологическом консультировании. Они отчаянно истошно взывают к психотерапевту, консультанту с вопросом «а что мне делать?» Я вообще считаю, что вопрос «а что делать?» является в известной мере бессмысленным. В русском менталитете он, конечно, очень важен благодаря усилиям Чернышевского и прочих революционеров, которые пытались устроить кровавую устроить на этой земле. Также вопрос «а кто виноват?» является совершенно бессмысленным и вопрос «почему это все случилось?» Вот эти три последние вопроса часто находятся в фокусе психологических проблем, метаний, сумятиц и всего прочего, что возникает у человека. А на самом деле, если и имеют определенный смысл, то они являются сугубо вторичными. Сугубо вторичными и вытекающими из вопроса «а кто я?» Вот на этот вопрос считается, что отвечать, наверное, не стоит. А на самом деле он является, наверное, самым главным и самым болезненным.. Потому что этот вопрос, прежде всего, обращает человека к своей личной истории, причем личной истории в многообразном контексте – и в контексте национальном, и в контексте культурном, контексте историческом, семейном, профессиональном. То есть этот вопрос, эта часть предполагает совершение усилий и обнаружение самых разнообразных корней, из которых строится это Я человека. И этот вопрос предполагает возвращение человека к самому себе, к этой самой личной истории, во-первых, а соответственно, к его идентичности - кто я такой, который сформировался в настоящий момент времени. А вторая часть этого вопроса «кто я?»– это кто я сейчас. То есть, вопрос «кто я?» обращается, с одной стороны, к идентичности человека, а с другой стороны – аутентичности человека. И именно этот вопрос возникает, наверное, тогда, когда мы проходим зону преконтакта, вступаем в зону контактирования в соответствии с представлениями гештальт-терапии и цикле контакта и в точке, когда я уже обнаружил какую-то свою потребность, например, потребность в близости с другим человеком, потребность в достижении. И когда я начинаю экспериментировать в этом окружающем мире с тем, как бы выбрать максимально удовлетворяющий меня объект удовлетворения этой потребности, вот тут-то в самом начале зоны контактирования возникает ситуация, когда человек как бы пробуждается ото сна, уходит аффект, связанный с обнаружением этой самой потребности, и дальше, если я не отвечаю на вопрос «а кто я?», сразу меня начинают подавлять многие другие вопросы. А имею ли я право на это желание, которое я в себе обнаружил? А не являюсь ли я своего рода самозванцем, который присвоил себе это право. Не имею право быть дочерью, не имею права быть психотерапевтом. Не имею права быть клиентом, не имею права быть мужем. Вообще, не имею права выполнять и вообще быть в этом мире. И, собственно, почему и возникает в ситуации контактирования необходимость опираться на какие-то старые, давно утратившие свою силу и эффективность интроекты, именно потому, что в самом начале зоны контактирования мы сталкиваемся с этим феноменом самозванства. Когда ответ на вопрос «кто я?» остается за кадром. Я не решаюсь посмотреть внутрь себя, обратиться к своей личной истории, осуществить усилия, связанные с осознаванием актуальной ситуации и тогда я начинаю, вместо опоры на очень широкий контекст моей жизни, исключительно достигать и реализовывать какую-то потребность. Как будто эта потребность реализуется не мною, который имеет достаточно большую личную и прочую историю и опирается на свои корни, а выполняется некоторой функцией. Человеком, который этих самых корней не имеет. И когда приходится обращаться внутрь собственной личной истории, обнаруживаешь, что идентичность формируется сложно. В принципе, она может вообще не сформироваться. Из психологии развития хорошо известны так называемые кризисы развития. Это как раз кризисы, благодаря которым и возникает уникальное Я человека. То, что известно из концепции Эриксона, Мелани Кляйн и других психологов, которые пытались разделить жизнь человека на конкретные фрагменты, совершенно не означает, что каждый человек в условленное время с 14 до 20 пройти кризис подросткового возраста. Это вовсе не обязательно. Хронологический и психологический возраст человека серьезно отличается. Можно дожить до возраста весьма благостной бабушки, родить внуков и начинать задумываться о вечном, но так и не пройти кризиса младенчества. В этом смысле, кризисы идентичности существуют, но их прохождение и осознавание того, что за этим кризисом стоит какая-то незавершенная задача развития, а, следовательно, невозможность полноценно реализовывать себя в мире, оно остается у каждого человека и решается как очень индивидуальный личный проект. Какие-то кризисы нам помогает пройти окружающая среда, а какие-то кризисы приходится преодолевать путем достаточно серьезных усилий, чтобы, наконец, в какой-то точке жизни появились смелость и мужество ответить на вопрос «кто я?». Эта сила и мужество – это особое состояние человека, которое известный экзистенциальный психолог Пауль Тиллих называл мужеством быть. Это мужество быть, мужество преодолевать сложность и вообще мужество жить в этой жизни, обращаться с нею – оно как раз относится к ситуации достижения вот этой самой идентичности. Эриксон говорил, что жизнь человека делится не столько на эти мелкие стадии развития, сколько на две основных части. Первая часть – это когда мы формируем и достигаем собственной идентичности, и эта точка достижения собственной идентичности хронологически располагается где-то в районе кризиса тридцатилетних, то есть, 30-34 года. Это первая часть жизни. А вторая часть жизни – это зона, в которой происходит реализация этой самой идентичности, когда после обнаружения себя я начинаю творчески воплощать то, отдавать в мир то, что уже накоплено, обнаружено, ассимилировано мною благодаря многим годам жизни и достаточно большим усилиям. Так вот это формирование идентичности происходит путем достаточно серьезных кризисов. Кризис – это особое состояние, когда потребности и способности нашего с вами организма находятся в противоречии с тем, чего ожидает и требует от нас окружающая среда. Когда у нас есть одни возможности и одни способности, а требования к нашей идентичности, ожидания от нас совершенно другие. И кризис – это как раз ожидание и время несоответствия, поэтому оно и называется кризисом, потому что в этом смысле, контакт между организмом и окружающей средой оказывается достаточно серьезно нарушенным. Ибо вот этот процесс получения и отдачи, что и означает собой контакт, оказывается нарушенным. Типичный пример такого несоответствия – это если взять самый первый кризис, связанный с нашей с вами идентичностью - это кризис младенческого возраста. Младенец появляется в этот мир, и его основное свойство и качество – это беспомощность, он не может выжить без посторонней помощи, это характеристика его способности и возможности, а внешняя среда кричит, говорит, просит его «выживи, ты нам нужен как новый член общества! Выживи, ты нам нужен как сын, нужна как дочь, выживи!» И, с одной стороны, между этой беспомощностью и этим «выживи!» оказывается очень серьезная брешь, щель, она ничем не заполнена, потому что самостоятельно выжить, понятное дело, младенец не может. И тогда должно появиться нечто между этими двумя полюсами, какой-то процесс, в данном случае, если говорить об этом возрастном кризисе – процесс привязанности, должна появиться мать как основной агент привязанности, должен возникнуть, как правильно добавляет Лена «комплекс оживления» с тем, чтобы запустился этот процесс и разрешился в данном случае кризис младенческого возраста. Этот кризис, как хорошо известно – между базисным доверием и недоверием. Если говорить об идентичности – это такое особое состояние, где формируется особый стиль идентичности для каждого человека. Стиль открытости миру, открытости жизни, если этот кризис преодолевается должным образом, и базисное доверие входит в структуру этой идентичности. Я доверяю матери, потому что младенческий возраст – это сугубо материнский возраст, если утрировать, то папа младенцу в 1.5 года не нужен, он маме нужен, чтобы скрашивать невзгоды этого младенческого кризиса. Это сугубо возраст матери, и все достижения, которые есть в младенческом возрасте – это достижения матери, и тот формируется образ матери, который Дональд Винникот называл достаточно хорошей матерью, и все проблемы этого возраста – это проблемы опять-таки связанные с тем, что мама оказалась тревожной, мама оказалась отвергающей, мама оказалась подавляющей, мама оказалась манипулятивной и использующей сына или дочку для решения каких-то своих, может быть, важных для нее проблем, но проблем, которые исказили развитие ребенка. Или оказалась беспомощной перед ситуацией, в которой оказалось, что вдруг как-то спонтолыку забеременела и стала матерью, которой быть не готова. Я не знаю, есть ли вообще в природе материнский инстинкт, тут у меня большой вопрос. Я полагаю, что если есть материнский инстинкт, то видимо должен был быть и отцовский инстинкт, но отцовского инстинкта я что-то по себе не замечаю, Лена добавит, может, она ощущает в себе материнский инстинкт. Я считаю, что есть искусство быть хорошей матерью, искусство быть хорошим отцом, искусство быть хорошей матерью, искусство быть плохим отцом. Это то, то что не дается нам с какими-то генами, не лежит где-то в хромосомах, это определяется особым качеством человека, который, опираясь на свою личную историю, обнаруживает в себе экзистенциальную заботу. Ту заботу, о которой тоже в свое время писал Пауль Тиллих, а потом достаточно много разрабатывал эту проблему Виктор Франкл. Это ситуация, когда я хочу сделать этот мир лучше, хочу его изменить и направляю свои усилия на то, чтобы дети, которых мы родили, стали лучше, а это возможно, только если есть способность, прежде всего, сформировать это базисное доверие. Далее этот стиль может идти либо в сторону открытости идентичности, открытости миру, либо, наоборот, стиль, который можно назвать закрытым стилем. Когда идентичность, если и формируется, но в ситуации преобладания недоверия. Дальше идентичность идет в другую сторону. Если первые 1.5 года жизни – это, прежде всего, возраст материнской ответственности, то следующие 1.5-2 года – это такой отцовский возраст. Там мама может уйти во второй декретный отпуск. Потому что возраст от 1.5 до 4 лет – это возраст, когда отец берт ребенка за руку и начинает ему показывать обитаемый мир, в котором ребенку надо будет жить. Это возраст, когда с помощью достаточно хорошего отца ребенок начинает приобретать автономию. С одной стороны, состояние, в котором возникает достаточно много активности, жизненности, целенаправленности. Следующий возраст, возраст, где возникает кризис между инициативой и виной, по сути, является тем же самым, когда развивается эта способность, этот интерес к окружающему миру, любознательность и любопытство. И мама в этом смысле продолжает быть источником заботы, тепла и любви. Такой мягкой подкладкой, на которую можно опереться в случае достаточно серьезных ранений. Ранений, травм, порезов. Еще чего-то. В которую можно уткнуться и поплакать. Которая всегда обнимет и проявит нежность и ласку. А папа одновременно выполняет противоположную функцию. Он берет за руку и ведет ребенка в окружающий мир. Хорошо, если это выполняют два родителя. Это прекрасно. Но мужской пол давно уже стал слабым полом. Как известно из статистики, первые 1.5-2 года семейной жизни – это возраст самых частых разводов. Папы не выдерживают первых 1.5 лет своей ненужности. Не случайно Карл Литакер, знаменитый американский психотерапевт говорил, что рождение первого ребенка в семье – это первый символический развод. Папы оказываются хлипкими и ощущают свою брошенность. Если они в этом смысле папы. Потому что они могли хитрым ходом проникнуть к женщине для того, чтобы она его усыновила, чтобы такую маменьку себе найти для реализации подобных нужд. И здесь оказывается, что в этом возрасте в силу разводов мама берет на себя иногда двойную функцию. Когда важно быть не только очагом тепла, ласки и любви, а одновременно выполнять другие более активные функции. Вот тогда-то и возникают эти знаменитые мапы, памы и все прочие фантастические монстры в нашей личной истории, которые под этой двойной нагрузкой испытывают достаточно много проблем. И если пойти дальше в этом смысле - ведь формирование нашей идентичности идет не только в сторону открытости и закрытости, а в сторону идентификации с определенными моделями материнского и отцовского поведения. Мы обогащаемся, и наша личная история основана, прежде всего, на ранних моделях нашего взаимодействия. Мы видим, кем был в нашей жизни папа, мы видим, кем была для нас мама, как она жила, как она радовалась, как она страдала, как она ревновала, возмущала, завидовала, стыдилась, страшилась и так далее. И эти модели, естественно, ребенок берет на вооружение. И отсюда возникает еще важная развилка в формировании идентичности – это наша гендерная идентичность. Когда начиная с дошкольного возраста, мы вбираем в себя модели мужского и модели женского поведения. И хорошо бы, чтобы не было здесь вот этой самой диффузии идентичности, которая потом возникнет через лет 10 в подростковом возрасте как одно из состояний, характерных для кризиса подросткового возраста, расплывчатость стиля, диффузия идентичности. Эта диффузия идентичности возникает гораздо раньше. Потому что очень часто нам очень трудно идентифицировать женские и мужские модели поведения. А как это может сделать ребенок 4-х, 5-ти, 6-ти лет, когда это происходит, если рядом с ним мапа. Как это отдифференцировать? Когнитивных усилий не так много. Или какая-нибудь пама рядом с ним. Как это отдифференцировать? Тоже достаточно сложно. А тогда возникает то, что на эти модели достаточно трудно опираться, потому что сами носители этих моделей, они в своей идентичности оказываются достаточно диффузны. И не от какой-нибудь глупости. А от того, что не очень сложилась семейная жизнь. От того, что говорила мама девочке, что все мужики мудаки и сволочи и хотят только одного или внушила ей в голову мысль про то, что есть женский род. Ну и живет эта бедняга с такой вещью, что типа есть женский род. А поэтому в таком женском роду, мамам это хорошо известно, мужчины не выживают. Знаете, как старый был спектакль с Татьяной Пельтцер в Ленкоме «Три тополя на Плющихе». Романтический вообще спектакль. То, что приходится видеть в психотерапевтический жизни – это гораздо более страшно. Например, пять тополей на Плющихе. Когда есть прабабушка, бабушка, мама, дочка и внучка, например. И все женского рода. И все живут в одной 3-х-4-х комнатной квартире. И все к чертовой матери повыгоняли мужиков. Ну, кто повыгонял, кто суицидом покончил, кто спился, кто еще что-то. А они живут. С полной женской самодостаточностью в кромешном женском одиночестве, точно будучи уверенными, что существует женский род. А понятно дело, внучки рождаются. И этой ядовитой смесью кормят внучку, которая уже начинает от ужаса трепыхаться, начинает лет с 3-х-4-х. Ее ведут к детскому психиатру по поводу решения каких-то проблем. Страшные истории. Гораздо менее романтичные и менее красочные, чем в упомянутой пьесе. И это все происходит за счет того, что в данном случае грубо нарушается вот эта самая гендерная идентичность. Гендерная идентичность опирается на представление о собственной принадлежности соответствующему мужскому роду. И женского рода в природе нет. Как бы это, может быть, печально, для некоторых сидящих здесь феминисток не звучало, которые обстроились собственной женской самодостаточностью. НА самом деле женского рода не существует. Есть только мужской род, и есть способность женщины вносить творческое начало в реализацию этого мужского рода. Далее, кроме этих ситуаций мы начинаем, уже когда идем в школу, начинаем формировать свою идентичность в когнитивном варианте с помощью процесса обучения, основываясь на разнообразных моделях, которые предлагают нам сверстники. И завершающий этап этой идентичности – это подростковый кризис, где и формируется эта самая эго-идентичность и где в силу того, что надо ответить на вопрос, просто социальные часы бьют, «кто я?» Подросток и занимается этим многообразным экспериментированием, ситуацией обнаружения себя. Ищет эти зоны, которые как бы позволяют ему ответить на вопрос, а кто я. Кто я как представитель мужского или женского пола, кто я как представитель определенной семьи, я нужен, не нужен, меня воспитывали по долгу и необходимости или по соответствующему желанию, зачем я существую в этом мире, кто я и кем мне быть, кем мне стать, какие формы активности и занятости мне полезны. То есть, по сути, обнаружение собственной идентичности, обнаружение собственного Я – это достаточно серьезный процесс многообразного многолетнего, где, если взять метафору одежды, я одеваюсь так, как не одевается никто. Но это не внешняя одежда, эта какая-то моя внутренняя сущность и внутренняя идентичность. Я обнаруживаю свою собственную уникальность, свою собственную неповторимость, непохожесть на другого человека. И в этом есть очень много драйва и очень много кайфа обнаружить, что я совершенно неповторимый и особенный. Но в этом же есть и оборотная сторона. Обнаруживая неповторимость себя, я сталкиваюсь с очень сильным одиночеством. Потому что я действительно неповторим, а другие от меня очень отличаются. Я сталкиваюсь с тем, что другие действительно другие и инаковые, непохожие. И здесь возникает очень много отчаяния и тревоги от того, что с этими другими, если только не верить в эту пресловутую самодостаточность «я без вас обойдусь», с ними приходится вступать в диалог, с ними приходится взаимодействовать. Потому что наша с вами реальность не рождается внутри нас. Она рождается как раз в момент того, когда я нахожусь в отношениях с другим человеком. А обнаружить инаковость другого – это иногда вроде как подставить под сомнение вопрос – а если он другой, то, может, это лучше? Или – если он другой, то как с ним находить общий язык. Нужно ли прикладывать усилия к жизни с другим человеком. И для того, чтобы уметь жить с другим, вообще-то важно обладать собственной идентичностью. Если у меня есть сложности в обнаружении себя в ответе на вопрос кто я, то я хочу этого или не хочу, я буду тратить невероятные усилия для того, чтобы все время ощупывать себя, а есть ли я, как бы доказывать, и если моя идентичность будет хрупкой, я буду тратить немало усилий на подтверждение, что я есть, на это будет уходить куча сил и энергии. А вопрос кто я – в смысле какой я, есть ли я и так далее – иногда другим не задается в силу того, что это порождает достаточно много растерянности. Другой говорит – а я и сам-то не знаю, кто я, а ты меня спрашиваешь, а есть ли ты. И тогда это состояние такой свободно плавающей растерянности, которое часто возникает в молодых семьях и в ситуациях зарождения собственной семьи. Которая действительно является образованием, теоретически предполагается, что это две сформированные идентичности и начинают как раз искать пути того, как выживать. И здесь возникает эта вещь, связанная с развитием отношений и баланса между достигнутой идентичностью и аутентичностью. Может, про это ты дальше продолжишь?
ЕК. Саша мне неожиданно передал микрофон, я наверное что-то попытаюсь продолжить. Действительно можно сказать подобно тому, как сказал Козьма Прутков, «человек подобен дроби». С одной стороны, у него есть идентичность как некоторое равенство своему месту в этой жизни. А с другой стороны – аутентичность как процесс выравнивания и выстраивания отношений с самим собой. То есть, аутентичность – это некоторое равенство себе. И это вечный процесс предательства. Дома предаем свою аутентичность во имя идентичности. И тогда в большей степени выступаем как члены какого-то сообщества, семьи, какой-то группы, представителей своего пола или возраста. Или мы предаем свою идентичность во имя аутентичности и тогда, в отличие от предыдущей ситуации, мы оказываемся совершенно одиноки, то есть, идем на риск. То есть, как только мы предаем немножко свою идентичность во имя аутентичности, то мы оказываемся один в поле. Если мы предаем аутентичность во имя идентичности, то тут мы можем спрятаться в принадлежности. И мы все время совершаем этот акт предательства самого себя – то своей идентичности, то своей аутентичности. И постоянно вынуждены использовать какую-то балансировку для того, чтобы выжить и оставаться самим собой. То есть не терять какой-то связи с адекватностью контекста. Не считать, например, что в 50 лет – 20 или не считать, что в 20 – 50. Или будучи женщиной, не вести себя как мужчина и наоборот. То есть, есть некоторая адекватность, какая-то конгруэнтность в том, что человек признает свою идентичность. Например, не изображать из себя, что родители се были профессорами и академиками, если вы первый интеллигент в семье, например, человек, получающий высшее образование, семья гордится, но в этом иногда бывает стыдно признаться. То есть, вот это признание своей идентичности – казаться не тем, кто я есть – это один из факторов стыда. А другой фактор стыда – это если предавать свою аутентичность. То есть, аутентичность – это способность сохранять с собой хорошие отношения, с самим собой быть в контакте, в ладу. В ладу со своей совестью. То, что Франкл называл совестью или подсознательным богом. Потому что для людей религиозных – это просто существование бога в душе. То есть, если я могу быть в согласии с собой, то я могу быть в согласии с богом в душе, потому что бог не где-то наверху, а бог в каждом из нас. И эти отношения с самим собой как аутентичность – это всегда некоторый вызов быть здесь и сейчас в процессе какого-то конкретного взаимодействия в поле, актуальной какой-то ситуации. И при этом не отказываться от того, кто я есть по жизни, то есть, от своей идентичности. И когда мы думаем о том, где находится энергия человека, который живет, то энергия не замкнута под кожей, она находится в человеческих отношениях. То есть, вся энергия моей жизни находится на границе контакта между мной и окружающим миром. А окружающий мир – это Другой. Тот же Виктор Франкл говорил: «Путь к себе лежит через мир». Мир – это другой человек. Я и Ты, Другой. И если обратиться сейчас к тому, что говорил Саша, к кризисам идентичности, к тому, кто есть я и кто есть другой, то мы имеем две разных вселенных. Две разных вселенных, два разных мира, в которых существует актуальное состояние и существует история. Иногда я провожу в группах такой упражнение. Просто посидите рядом с другим человеком. Посмотрите на него, посидите рядом с ним и почувствуйте, что вы сидите рядом с человеком, мужчиной или женщиной – значит, у него было детство, у него были какие-то мечты, он куда-то стремился, что-то у него не получилось. Это человек, который сейчас о чем-то думает. У него есть сейчас какие-то актуальные отношения, вы не знаете, какие. Он что-то чувствует, рядом с вами находясь, и вы не знаете, что он чувствует. Вы очень мало знаете, и вот это ощущение, что рядом сидит какая-то иная, непохожая на меня, вселенная, которая живет по каким-то совершенно иным законам, создает очень интересное ощущение. Ощущение, с одной стороны, некоторой трепетности, с другой стороны, ожидания и с другой стороны, какой-то тоски. По поводу того, что печаль бесконечного Я, стремящегося к бесконечному Ты – бесконечна. Мы никогда не сможем до конца понять и узнать друг друга. Если два человека находятся во взаимодействии, то диалог – это некоторый инструмент бытия в мире. Этот тот инструмент, с помощью которого мы все балансируем между своей идентичностью и аутентичностью благодаря присутствию Другого. И благодаря нашей чувствительности к собственному присутствию и к присутствию другого. И в то же время, нужно как-то немножко отвлечься от тех бесконечных гуманистических трактатов, которые сейчас пишутся о диалоге как о средстве исцеления от конфликтов. То есть, нам нужно отказаться от конфликтов – нам надо вступить в диалог. Как будто в тот момент, когда мы вступим в диалог, немедленно исчезнут все конфликты. Это неправда. Это какая-то очень примитивная и наивная концепция, романтическая. Вот мы сейчас друг друга увидим, услышим, и все в нашей жизни будет прекрасно. Да нет, это не будет так прекрасно. Потому что, как я говорю, даже чаю одновременно невозможно захотеть. Один всегда хочет пить чаю, другой всегда соглашается с ним посидеть и чаю попить. Один хочет куда-то гулять на речку идти, а другой вместе с ним соглашается вместе с ним пойти искупаться. Один хочет заниматься сексом в данный момент, а другой соглашается как-то пойти на встречу. То есть, таких порывов, которые одновременно вдруг бросают людей друг к другу, в жизни бывает очень немного. Я думаю, что по пальцам одной руки можно пересчитать, сколько раз в жизни были подобные порывы, когда слияние двух людей порождало вот этот порыв. Но слияние – это не есть диалог. Слияние, как говорят влюбленные – она одни во вселенной. Но одновременно вселенная является некоторым фоном, в котором ничего нет. И поэтому романтическая влюбленность страшна тем, что при ее окончании есть страх упасть в пустоту. И вот эта бесконечная тоска по поводу того, что я никогда не узнаю тебя, но могу стремиться к этому, есть, с моей точки зрения, что-то очень близкое к определению реальности. Для меня реальность – это ты. Это то, чего я не знаю и никогда не узнаю, но то, с чем я могу быть в контакте. И я поваляюсь благодаря тому, что есть эта реальность Ты. У младенца это первичная реальность матери. Когда мы смотрим на разных людей, встречаем их в возрасте 20-ти, 30-ти, 40 лет, что у них мир как будто окрашен какими-то определенными красками. И это все действительно идет издавна. Потому что мама – это мир. Какая мама – такой и мир. Если у ребенка беспомощная мама, то тогда у него получается, что и мир выглядит для него каким-то очень беспомощным, и он в этом мире беспомощен. А если мама у него давящая, контролирующая, значит, и мир такой же давящий. А если мама отвергающая, значит, и мир такой же отвергающий. То есть, мама наполняет наш мир с младенческих лет какими-то эмоциональными составляющими. Она дает начало тому потоку эмоций и красок чувств, который формирует у нас мироощущение. А папа? В отличие от мамы, которая дает свободу, папа дает нам регуляцию, папа дает нам ответственность, папа – это тот, кто справляется с мамой, а мама есть мир. Когда папа берет за руку и говорит, что пойдем осваивать этот мир, одновременно он ребенку говорит – мы с тобой попробуем освоить нашу маму. И ребенок очень пристально смотрит, как папа осваивает мир и как папа осваивает маму. Если ребенок видит сильное рассогласование в том, что папа осваивает мир на работе прекрасно, а маму осваивает очень плохо, у ребенка возникает тоже диффузия идентичности. То есть, мы сейчас не ставим задачей прочитать какую-то связанную лекцию об идентичности, но дело в том, что ребенок-то почему попадает в этот кризис в такой ситуации поведения папы. Потому что он видит, что где-то папа не аутентичен, то есть, где-то папа избегает диалога. И избегание диалога – это избегание себя. Потому что диалог – это инструмент существования в мире, каждого из нас. Мы не можем обойтись без диалога. Как только мы начинаем обходиться без диалога, то мы исчезаем. Если я иду по улице, и другие люди не видят меня и делают вид, что меня нет и ко мне не обращаются, я взываю к ним с вопросами, а мне не отвечают, рано или поздно наступит такой момент, что я сойду с ума. Я думаю, что это произойдет где-то через две или три недели. Может быть, через месяц. Когда мы говорим про одиночество… Это известная формула Хайдеггера, что одиночество – это форма бытия с кем-то, бытия с кем-то иным. Потому что все равно, когда человек выбирает одиночество, он не может отказаться от истории, которая сформировала его таким, какой он есть благодаря диалогу. И то, что многие люди способны уходить в отшельничество, в одиночество, это говорит только о том, что они могут поддерживать это диалог внутри себя, но все равно они в этом диалоге находятся. Другой вопрос, что для одних людей этот диалог является целительным, как очень важная пауза для самого себя, а для кого-то – абсолютно разрушающим. И мы всегда должны выбирать какую-то форму диалога с собой и с миром, потому что для разных людей, находящихся в диалоге, есть разная степень переносимости – сколько нужно находиться в диалоге с собой, а сколько нужно находиться в диалоге с другим человеком. Диалог – это очень сложный инструмент балансирования, сложный инструмент существования. И диалог – это не только способность разрешать конфликты. Диалог – это способность выдерживать себя и свое присутствие в мире и присутствие иного другого в мире, выдерживать это присутствие рядом с собой. Выдерживать разницу взглядов, не теряя опору на свои взгляды и принимая возможность существования какой-то иной концепции. Поддерживать постоянный баланс между согласием и несогласием, выдерживать это напряжение, постоянное напряжение и предательство аутентичности и идентичности, где-то согласиться, глее-то притерпеть ради другого, а где-то рискнуть потерять этого другого ради равенства самому себе, но все равно остаться с ним в контакте. И иногда бывает очень трудно в диалоге, потому что возникает масса разных чувств, которых невозможно избежать, которые сопровождают кризисы, которые человек проходит, формирование своей идентичности. Это ужас, беспомощность, отчаяние, вина, стыд, ощущение какого-то бесправия и полного замешательства перед другим человеком. Это чувства, с которыми совершенно невозможно справиться. И оставаться с этими чувствами, признавая их и размещая их на границе контакта – это то, с чем связана основная цель нашей терапевтической работы. Понимая, что я такой, какой я есть несовершенный, охваченный порой очень непростыми переживаниями, я не убегаю, я остаюсь рядом с тем, кого я вижу перед собой. И понимаю, что это другая вселенная, другой. Но я не ухожу в ужасе, я остаюсь рядом с ним и пытаюсь найти с ним контакт. И еще несколько слов о встрече. У нас бывают ситуации, когда терапевты говорят – встреча должна быть обязательно. Я думаю, что это не так, и встреча так же хороша бывает иногда, как и не-встреча. Бывает, что два человека разговаривают друг с другом, способны оставаться в диалоге, и в результате усилия нахождения в диалоге, понимают, что встреча не состоялась. Это очень важный результат. Не нужно стремиться предать себя ради встречи. Диалог важнее, чем встреча. Усилие находиться в диалоге важнее, чем встреча. Потому что если вы совершаете усилие находиться в диалоге, вы признаете существование себя и другого как другой вселенной. Благодаря тому, что вы способны удерживаться в диалоге, вы существуете и помогаете существовать другому. Встретитесь вы или нет – это невозможно предугадать. И мне хочется закончить лекцию той известной молитвой, которая принадлежит Перлзу и относится к некоторой идеологии гештальт-подхода.
Я – это я, а ты – это ты. Я делаю свое, а ты делаешь свое. Я пришел в этот мир не для того, чтобы соответствовать твоим ожиданиям. И ты пришел в этот мир не для того, чтобы соответствовать моим. Если мы встретимся – это прекрасно. Если нет – этому нельзя помочь.

Опубликовано: 2008-10-18 23:14

Gestalt-rostov.ru - 2008 (c)
Created by LinkXP
Powered by Seditio
На правах рекламы: